Эротический рассказ: Тайна старой водокачкиВосемнадцатый отряд опоздал на ужин. Это было уже довольно грубое нарушение режима детского оздоровительного лагеря, который раньше, в советские времена, был просто загородным пионерским лагерем. За это нарушение кто-то должен был ответить. Кто? Это зависело от того, по чьей вине произошла задержка. Всё это и предстояло выяснить на очередном «разборе полётов», как называли работники лагеря вечернее заседание штаба. Вожатые или воспитатель? Если задержка произошла потому, что не были вовремя накрыты столы, то виновен воспитатель, если же потому, что отряд не был вовремя приведён в столовую – то вожатые.
Богдан Миронович, или попросту БМ, как его между собой называли воспитатели, начальник лагеря, ждал с некоторым волнением вердикта Совета штаба. Волнения его никто не замечал, но даже если бы оно и было замечено, то мало кто из присутствующих мог предположить, каковы причины этого волнения. К той небольшой части, которая могла знать о причинах этого никем не замеченного волнения строгого начальника, относились несколько молодых женщин – воспитателей. Если кто-то взялся бы проанализировать состав этой осведомлённой группы, то первый вывод, к которому пришёл бы этот аналитик, был бы вывод о том, что все эти женщины красивы, одеваются они сексуально, но не вызывающе и держатся всегда рядом.
Волнение БМ объяснялось тем, что ему очень хотелось, чтобы виновной в опоздании восемнадцатого отряда оказалась воспитатель этого отряда Нинель Серафимовна. Почему не вожатые? Преодолев это желание, она подошла к зеркалу возле окна. Не в каждом классе школы было зеркало, но Ирина Петровна любила зеркала, и специально притащила одно из дома.
Из зеркала на нее глянуло красивое лицо, обрамленное темными волосами. Волосы были ее гордостью, и Ирина очень о них заботилась. Они, хорошо причесанные, чуть не доставали до Вожатые в лагерь набирались из студентов педагогического института, проходящих летнюю «пионерскую», как её называли «по старинке», практику. Это были девушки и юноши, которым едва исполнилось восемнадцать, которых наказать можно было только содержанием характеристики или оценкой за практику, которые после практики уедут к себе в институт, закончив который, разъедутся по «градам и весям» края и в этом городе никогда не окажутся. Другое дело – воспитатели. Вот к ним-то можно было применить наказание, при мысли о котором начальник лагеря уносился в свою вторую, скрытую от посторонних взоров и полную фантазий, жизнь. Давно хотел БМ применить к Нинель Серафимовне наказание, при мысли о котором нетрудно было прийти в волнение.
Начальник лагеря, некогда приглашённый на эту должность горкомом КПСС, да так и оставшийся на ней до настоящего дня, когда об этой самой КПСС уже и забыли, жил двумя жизнями – явной и тайной. В первой он был волевым деспотичным руководителем, способным уволить из лагеря любого работника даже за малейшую провинность, но свято соблюдающим интересы и права детей. Во второй он был мечтателем и фантазёром, и именно эта последняя должность дала БМ возможность воплотить свои мечты и фантазии, не дававшие ему покоя вот уже лет сорок, а было ему далеко за пятьдесят, в жизнь. Новые времена позволили расширить деятельность БМ в его второй жизни до необозримых пределов, от которых и полёт фантазий начальника становился всё более размашистым и стремительным.
Актив штаба вынес вердикт: виновата Нинель Серафимовна. Начальник лагеря в душе ликовал, но вида не показал. Какое наказание он вынесет провинившейся воспитательнице, никто не знал, так как, согласно правилам трудового распорядка лагеря, меры воздействия носили конфиденциальный характер. Выговор ли это будет, или порицание, а может, и вовсе увольнение, неизвестно, да и мало кого интересовало: не его наказывали-то, а значит, можно облегчённо вздохнуть.
Нинель Серафимовна, незамужняя женщина лет двадцати восьми – тридцати, имела приятную внешность. При росте примерно 170 – 172 см, фигура её была классической, настоящей, очень женской, пропорциональной тем нормам, которые были канонизированы ещё античными ваятелями. Лицо её было обрамлено жёлтыми подстриженными волосами, забиравшимися на затылке скромной заколкой в короткий хвостик, а на лоб спадавшими короткой прямой чёлкой. Карие глаза воспитательницы были отгорожены от окружающего мира очками, форма оправы которых придавала её лицу некоторую утончённость, аристократизм и одновременно несколько деловой стиль и делавшими её и без того большие глаза зрительно ещё больше. Загорелые ноги женщины были стройны и красивы, линия икр плавно переходила в ахиллово сухожилие, а подъём стопы был высок. Красоту ног подчёркивали туфли на невысокой, 4 – 5 см, «шпильке». Летнее платье кремового цвета, облегавшее её фигуру и подчёркивавшее её красоту, было коротким и открывало взорам окружающих круглые, слегка полноватые, загорелые колени Нинель Серафимовны.
Сегодня её отряд долго и трудно «отбивался». Сказывалось возбуждение детей после дискотеки и огромного костра, пламя которого взметнулось в ночное небо, стараясь догнать словно убегавшие от него искры. Когда скрип кроватей и шёпот детей затихли, Нинель Серафимовна прошла в свою отдельную комнату и, оставив дверь полуоткрытой для того, чтобы было слышно, что происходит на этаже, не раздеваясь и не снимая обуви, прилегла на кровать поверх покрывала и предалась размышлениям о сегодняшнем «разборе полётов».
"Пусть делает, что угодно, только не увольняет," – думала она, лёжа у себя в комнатке.
Увольнение было страшно. Отпускных, которые Нинель Серафимовна получила по окончании учебного года в школе, едва хватило бы на питание. Следующие деньги, которые она могла получить в качестве аванса, ожидались только в сентябре. Лагерь был для неё спасением от голодного существования, так как работа в нём оплачивалась и представлялось трёхразовое питание, стоимость которого была значительно ниже той суммы, которую она бы потратила, питаясь домашней пищей.
"Да, этим можно шантажировать," – подумала Нинель Серафимовна, засыпая.
Проснулась Нинель Серафимовна оттого, что широкая и липкая лента скотча склеила её губы. Открыв глаза, она увидела в полутьме комнаты склонившегося над ней начальника лагеря. Ничего не понимая, воспитательница попыталась встать, но сильные руки человека, много лет прозанимавшегося штангой, не дали ей этого сделать. Эти же руки перевернули её, всё ещё ничего не понимающую, вниз лицом и завели её руки за спину. Холодная сталь наручников с характерным металлическим щелчком сжала запястья рук Нинель Серафимовны.
- Поднимайся! – шёпотом приказал ей БМ.
Со скованными за спиной руками это сделать было очень сложно. Пленённая воспитательница сползла с кровати и, стоя на коленях, попыталась встать, но сильные руки начальника лагеря не дали ей сделать этого. На её изящной шее защёлкнулось тонкое и узкое металлическое кольцо-ошейник. Потянув за цепь, прикреплённую к этому ошейнику, БМ помог Нинель Серафимовне встать на ноги. К полосе скотча, склеивавшей губы пленницы, прибавились ещё две, крест-накрест лёгшие поверх первой и усилившие склейку губ. Кричать было бесполезно, да и опасно. Опасно тем, что её было чем шантажировать и тем, что её мычание могло разбудить детей, для которых вид их воспитательницы со скованными за спиной руками, склеенными скотчем губами и стальным кольцом на, за которое её ведут, как животное на поводке, мог вызвать самую непредсказуемую реакцию.
"Хорошо, что у меня не старшие подростки", - подумала она, увлекаемая цепью по коридору.
Ведомая на цепном поводке пленённая воспитательница прошла вслед за начальником лагеря по коридору, спустилась вниз по лестнице и застучала «шпильками» по асфальту дорожки, ведущей к корпусу. Через некоторое время странная для конца второго тысячелетия процессия подошла к скамейке, стоящей у дорожки. На спинке скамейки что-то поблёскивало, а рядом – чернело.
"Кандалы!" – промелькнула в голове Нинель Серафимовны ужасная догадка.
Через несколько мгновений никелированные кандалы оказались на ногах пленницы. Широкие стальные браслеты, с внутренней стороны имевшие бархатную прокладку, тем самым сберегающие колготки и чулки пленниц от затяжек, а кожу ног – от ссадин, как потом узнала Нинель Серафимовна, замыкались на щиколотках маленькими изящными висячими замками и соединялись друг с другом изящной никелированной цепью длиной сантиметров 45 – 50. БМ снял очки с Нинель Серафимовны и на её глаза легла шёлковая повязка, которая после этого была туго завязана на затылке воспитательницы. После этого безмолвная процессия продолжила свой путь.
Некоторое время начальник вёл её по той же асфальтированной дорожке. Нинель Серафимовна пыталась считать шаги в надежде, что ей удастся выбраться из этой переделки и надо будет как-то возвращаться или выбираться из того места, куда её вёл БМ, но потом перестала это делать, поняв, что её обычные шаги больше, чем шаги, которые позволяли делать кандалы на её ногах, а когда дорога пошла по какой-то лесной тропинке, она занята была другим.
"Как бы не упасть!" – думала она, запинаясь и цепляясь каблуками туфель за корни деревьев, выступающие на поверхности тропинки, и траву.
И упала бы, если бы её похититель не подхватывал её во время падения своими сильными руками и не прижимал её к себе.
Куда же держала путь эта странная пара? Как-то, лет десять – двенадцать назад, обходя окрестности лагеря, БМ наткнулся на старую заброшенную водонапорную башню, снабжавшую водой некогда находившуюся рядом ферму. Видимо, во времена укрупнения колхозов люди покинули расположенную неподалёку от фермы деревню. Перестала работать и сама ферма. Постепенно хозяйственные мужички растащили деревянные строения, башня же осталась нетронутой. Дорога к ней за несколько десятилетий заросла кустарником, осинами и берёзами, и о башне постепенно забыли.
БМ несколько дней потратил на обследование башни и составление плана переделок. Он обнаружил несколько подземных резервуаров рядом с подвалом башни. Сам металлический резервуар наверху башни отсутствовал и на его месте осталось пустое пространство с кольцом стены. Новые времена позволили БМ «приватизировать» с помощью связей и взяток этот заброшенный «объект» и он начал реконструкцию, план которой подсказала ему неуёмная фантазия из его второй, тайной, жизни. Вскоре в башне появилась винтовая лестница, которая вела в верхнее помещение и в подвал. Над верхним помещением появилась кровля, а внутри были проведены отделочные работы. Подвал башни был соединён с подземными резервуарами проходами, которые теперь отделялись от подвала глухими дверями с небольшими застеклёнными и зарешеченными окошками. Так некогда подземные резервуары стали камерами для содержания прекрасных пленниц, а подвал превратился в своеобразный застенок, укомплектованный разнообразными снарядами для пыток и наказания. Стены подвала были увешаны зеркалами, в которых прекрасная пленница могла видеть себя и своё положение со стороны. Верхнее помещение было также переоборудовано, но уже под комнату для любовных утех, хотя и в нём были размещены различные приспособления для пыток и привязывания рабынь. Зеркала на стенах всех помещений зрительно «раздвигали» внутреннее пространство, отчего оно казалось большим. Так старая водонапорная башня обрела вторую жизнь, но уже в качестве «замка страсти и боли», как называл её БМ. Вот сюда-то и лежал путь, по которому начальник лагеря вёл на цепном поводке закованную в наручники и кандалы красивую воспитательницу восемнадцатого отряда, глаза которой были завязаны шёлковым чёрным шарфом, а рот наглухо заклеен скотчем. То и дело пленница оступалась из-за того, что кандалы не давали ей широко шагать, а БМ вёл её за собой, не особо заботясь о сопоставлении темпа своей ходьбы с темпом ходьбы свое закованной в цепи подчинённой.
Наконец давление узкого стального ошейника на её шею ослабло, и она поняла, что надо остановиться. Повязка на глазах Нинель Серафимовны не давала возможности полностью оценить ситуацию, но по звуку отпираемого замка, по тому, как стали гулко отдаваться стук её «шпилек» и звон кандалов, по тому, что под ногами стало ровно и она перестала запинаться о корни деревьев, Нинель Серафимовна поняла, что находится в каком-то помещении. БМ снял с её глаз повязку и она зажмурилась от яркого света. Пока она пыталась привыкнуть к свету, начальник надел ей на нос её очки, бережно заведя за уши заушники. Воспитательница смогла, наконец, разглядеть помещение, в котором оказалась. Судя по тому, что здесь были две винтовых лестницы, ступени которых одной уходили вниз, а другой – вверх, она поняла, что они находятся на промежуточной площадке и внизу – подвал. Стены не имели углов и замыкались кольцом. По стенам были развешаны зеркала и в одном из них она смогла рассмотреть себя. Впервые ужас её положения сменился на странное чувство, возникшее вдруг внизу её живота. От её отражения в зеркале исходила лёгкая волна эротизма. На неё смотрела аристократической внешности женщина с красивой фигурой, обтянутой коротким летним платьем кремового цвета. На загорелой гладкой коже лица, шеи и ног резким контрастом выделялись поблёскивающие никелем кольцо ошейника, широкие браслеты кандалов и чёрные полосы скотча, надёжно заклеившие её рот. Слегка полуповернувшись, она увидела на запястьях своих загорелых красивых рук тускло поблёскивающие стальные браслеты наручников.
БМ пристегнул цепь, за которую тянул воспитательницу восемнадцатого отряда, к перилам винтовой лестницы, после чего достал из кармана ключи и, открыв замки наручников и кандалов, снял и повесил их на завитке перил.
- Раздевайся! – приказал он ей впервые за всё время их перехода по этому «этапу».
Она отрицательно замотала головой и попыталась отклеить скотч, мешавший бурно выразить свой протест.
БМ резко развернулся и, подойдя к узкому высокому шкафу у стены, распахнул его и в его руке оказался кнут примерно трёхметровой длины. Жгучая боль опоясала загорелые бёдра выше колен Нинель Серафимовны. От резкой боли из её глаз брызнули слёзы. Она повиновалась, расстегнула и сняла платье, бросив его на пол. Прикоснувшись к белому бюстгальтеру, она вопросительно посмотрела на своего начальника.
- Я сказал: «Раздевайся!», - рявкнул тот и угрожающе согнул в локте руку, державшую кнут.
Горячая волна стыда прилила к лицу Нинель Серафимовны, когда она стала медленно стягивать белые плавки и бюстгальтер, а за ними – туфли. Когда красивая воспитательница подняла глаза, то увидела, что её начальник стоит перед ней и держит в руке белые кружевные чулки и белый пояс с подвязками.
- Надень это! – приказал он.
Нинель Серафимовна хотела было отказаться, но взгляд её упал на кнут в руке БМ и она повиновалась. От стыда она боялась поднять глаза, стыд затопил её. Она не почувствовала, как щиколотки её красивых тугих ног были захвачены в плен широкими браслетами кандалов. Вышла она из оцепенения лишь тогда, когда запястья её заведённых за спину рук ощутили холод браслетов наручников. Сильная боль пронзила её сознание, когда от кожи лица стали отставать полосы скотча. Она набрала полные лёгкие воздуха, чтобы закричать, завозмущаться, но только открыла рот, как челюсти её растянулись сильнее, чем она сама того хотела и за зубы её широко раскрытого рта проскочил резиновый шар кляпа, который был тут же закреплён с помощью пряжки, соединившей концы узкого ремешка, продетого сквозь шар кляпа.
Когда Нинель Серафимовна взглянула на себя в зеркало, у неё снова возникло уже знакомое странное чувство внизу живота. Из зеркала на неё смотрела красивая пленница с заведёнными за спину руками, с широко растянутым шаром кляпа ртом, тугие и стройные ноги, которой были обтянуты белыми кружевными чулками, резко контрастировавшими на загорелой гладкой коже, а щиколотки этих великолепных ног были заключены в объятия браслетов кандалов.
- Надень туфли! – уже мягче приказал БМ.
Нинель Серафимовна повиновалась и с трудом надела туфли, которые никогда до этого не надевала без помощи рук. Цепь кандалов звенела при этом о кафель пола. Когда Нинель Серафимовна вновь взглянула на себя в зеркало, то увидела, что пленница в зеркале стала ещё прекрасней. У пленённой воспитательницы даже возникло желание покружиться перед зеркалом, как это делала она часто дома, будучи полностью обнажённой, любуясь красотой своего тела.
- Пойдём! – приказал БМ, отстёгивая конец цепи, и узкий ошейник, впившись в боковую часть шеи Нинель Серафимовны, отбросил едва удержавшуюся на ногах воспитательницу в сторону лестницы, ведущей куда-то вверх. Прекрасная пленница стала подниматься, ведомая на поводке. Цепь кандалов глухо застучала в унисон стуку «шпилек» по деревянным лакированным ступеням лестницы.
Когда они поднялись в верхнее помещение, Нинель Серафимовна окинула его взглядом. Посреди помещения находился столб из лакированного дерева диаметром около 15 сантиметров. На высоте примерно двух метров и у самого основания столба в него были ввинчены несколько стальных никелированных колец диаметром примерно 5-6 сантиметров. Стены этого помещения также не имели углов и кольцеобразно смыкались, из чего пленница сделала вывод, что она находится внутри какой-то башни. На стенах висели огромные зеркала, отчего эта цилиндрическая комната казалась больше, чем была на самом деле. Потолка, как такового не было, а вместо него были лакированные стропила, поддерживающие коническую крышу, кое-где прорезанную застеклёнными люками-иллюминаторами. К стропилам были приделаны блоки, через которые были протянуты верёвки или цепи с крюками или раскрытыми навесными замками. На концах некоторых цепей свисали раскрытые браслеты наручников. Несколько поодаль от лестничного проёма, в который поднялись начальник и его закованная в цепи безмолвная подчинённая, стояла жёсткая кровать с высокими стойками, на которые опирался не балдахин, а рама с вделанным в неё огромным зеркалом, в которое лежащий на кровати мог видеть себя. К каждой стойке этой кровати были пристёгнуты одним браслетом наручники, второй браслет которых был раскрыт и готов принять в свои объятия запястье или щиколотку очередной пленницы. Таким же образом наручники свисали с перекладин спинок этой кровати. Эти перекладины одновременно служили вешалкой для отрезков верёвок и кляпов, подобных тем, одним из которых была обеззвучена провинившаяся воспитательница восемнадцатого отряда. К одной из ножек кровати была пристёгнута цепь, на конце которой находился раскрытый ошейник, точно такой, какой сейчас был на прекрасной загорелой шее Нинель Серафимовны. Рядом горкой лежали наручники, кандалы и свёрнутая в бухту тонкая цепь.
"Метров тридцать в этой цепи", - машинально отметила пленница.
У центрального столба, который Нинель Серафимовна отметила в самом начале своего беглого осмотра, валялись несколько мотков тонкого, миллиметров 5-6, чёрного шёлкового шнура и одна большая бухта такого же шнура. По зеркальным стенам на крючках были развешаны кнуты, хлысты, стеки, арапники, плети разнообразной длины, вида и плетения. При виде всей этой обстановки Нинель Серафимовну охватил ужас и одновременно уже знакомо заныло внизу живота.
БМ подвёл Нинель Серафимовну к столбу в центре помещения, разомкнул браслеты наручников и, взяв свою подчинённую за плечи, повернул её спиной к столбу. Зайдя к ней со спины, он завёл руки женщины назад, скрестил и связал их на запястьях с обратной стороны столба одним из тех мотков верёвки, что лежал рядом. Нинель Серафимовна сжалась от боли, вызванной впившейся в её запястья верёвкой. Начальник лагеря, обернув несколько раз запястья своей пленницы крест-накрест верёвкой, продел её свободные концы в кольцо, которое было ввинчено в столб позади привязанной Нинель Серафимовны чуть выше её связанных запястий, и связал эти концы вместе.
Настала очередь ног. Кандалы были сняты и щиколотки красавицы несколькими оборотами были схвачены вторым мотком верёвки. БМ, обвязав щиколотки своей пленницы, пропустил конец верёвки между её ногами и несколько раз обернул верёвку, стянув образовавшейся перемычкой верёвочное кольцо вокруг щиколоток. После этого мужчина притянул несколькими оборотами всё той же верёвки лодыжки своей пленницы к столбу и сделал перемычку между столбом и ногами наподобие той, что только что была сделана между прекрасными ногами. Точно таким же образом оказались связаны и привязаны к столбу бёдра над коленями.
Наконец и шея Нинель Серафимовны оказалась освобождённой от ошейника. БМ распутал верёвку из бухты, лежавшей рядом, нашёл середину длины и сложил обе половины верёвки вместе, после чего продел образовавшуюся на конце петлю в кольцо у основания столба и протянул через продетую в кольцо петлю обе половины верёвки. Завершив эту операцию, он начал опутывать провинившуюся воспитательницу и столб. У которого она стояла, встречными пересекающимися верёвочными шлагами от самых лодыжек вверх до плеч. Когда всё тело женщины было покрыто перекрестиями впившейся в него тонкой верёвки, Оставшаяся верёвка ещё несколько раз обернулась вокруг плеч и торса красавицы, образуя верёвочный перекрёсток из нескольких шлагов шнура в долине между холмами тугих грудей Нинель Серафимовны.
БМ, завершив свою работу, отошёл, чтобы со стороны полюбоваться на творение своих рук и фантазии. А полюбоваться было чем! В зеркале напротив Нинель Серафимовна увидела себя, в белых кружевных чулках, поддерживаемых белым кружевным поясом, белых туфельках на «шпильке». И всё её красивое стройное, правильно, согласно всем античным канонам сложенное и загорелое тело было опутано, подобно паутине, перекрестиями тонкой чёрной верёвки, которая, вдавливаясь и врезаясь в тело, образовывала на его поверхности своеобразный рельеф. Груди из-за завёрнутых и притянутых к столбу плеч, перетянутые верёвкой, выглядели больше и были туги, коричневые соски налились и были тверды. К своему ужасу Нинель Серафимовна почувствовала, что между её бёдрами стало мокро.
"Боже мой, что это, неужели вот от этого всего со мной такое могло приключиться?!" – запаниковала она. – "С редким мужчиной у меня это было, а здесь от такого постыдного положения, от этого «изврата»!".
И по телу воспитательницы восемнадцатого отряда Нинель Серафимовны побежала дрожь оргазма, сдерживаемая впившимися в её тело верёвками.
- Ну а теперь, уважаемая Нинель Серафимовна, приступим к тому, для чего мы здесь, – вывел её из лёгкого забытья, наступившего после оргазма, голос БМ и провинившаяся воспитательница увидела у него в руках ременную плеть – семихвостку.
Первый удар плети, пришедшийся на верхнюю часть левого бедра, заставил её забыть о том, что с ней было несколько мгновений назад.
- Как я уже не раз говорил, коллега, режим лагеря – закон! Плох он или хорош, но он – закон! И за его несоблюдение неминуемо следует наказание! И в этом Вы сейчас убеждаетесь, – проповедовал начальник лагеря, покрывая грудь, живот, плечи и бёдра своей жертвы ударами плети.
- Сегодня Вы подвергли желудки детей опасности возникновения гастрита! - каждое слово БМ сопровождалось ударом плети.
Сквозь слёзы Нинель Серафимовна увидела себя в зеркале, красивую, беспомощную, но теперь уже покрытую не только паутиной верёвок, но и сетью красных полос, оставленных ремешками семихвостки. И опять к чувству боли прибавилось чувство, возникающее внизу живота. Она мычала и стонала сквозь шар кляпа от боли, а потом от оргазма.
Когда БМ закончил «работу с кадрами», Нинель Серафимовна находилась в забытьи и ослабленная, висела на впившихся в её тело верёвках. Со стороны казалось, что она так и стояла у столба, но если бы не верёвки, она бы давно уже упала.
"Боже мой, я от этого возбуждаюсь! У меня от этого оргазм! Господи, я – мазохистка, извращенка!" – роились в её голове мысли.
Вывел её из оцепенения глухой стук каблуков и бряканье цепи о деревянные ступени лестницы. В лестничном проёме, наконец, показался идущий мягкой поступью БМ, ведущий на цепном поводке, на котором сюда была приведена воспитательница восемнадцатого отряда, какую-то обнажённую женщину.
"О Боже! Маринка!" – ужаснулась Нинель Серафимовна, узнав в ведомой начальником воспитательницу восьмого отряда Марину Сергеевну, которую воспитатели между собой называли просто Маринкой за её разбитной характер.
Маринка была женщиной лет 26-28, невысокого, примерно 160-163 сантиметров, роста, слегка худощавой, но пропорционально сложенной, с красивыми лицом и фигурой. Светло- русые волосы Маринки были подстрижены до плеч и концы их загибались внутрь. Глаза были глубоко-синими и широко раскрытыми, лицо имело правильные черты.
"У неё же выходной сегодня! Почему она здесь?" – пронеслось в голове у Нинель Серафимовны.
Маринка была полностью обнажена, на ногах её были босоножки чёрного цвета, которые Нинель Серафимовна никогда в лагере на ней не видела. Стопа спереди оплеталась узкими кожаными ремешками, перекрещивающимися друг с другом, пальцы ног оставались открытыми. Тонкая подошва, подстилавшая пальцы, резко уходила вверх, под пятку, которая опиралась на тонкую «шпильку» высотой 11-12 сантиметров. На ногах эти босоножки удерживались парой узких ремешков, крест-накрест оплетающих голени и икры ног наподобие сандалий древнеримских патрицианок. Соединялись друг с другом эти ремешки маленькими пряжками под самыми коленями. Стройные ноги Маринки, оплетённые ремешками босоножек, были скованы уже знакомыми Нинель Серафимовне кандалами. Маринкины руки, обтянутые чёрными оперными перчатками, были завёрнуты за спину и связаны на запястьях и выше локтей белой шёлковой верёвкой. Из-за неестественно завёрнутых за спину рук грудь её чётко обозначилась, была туга и красива, соски возбуждённо стояли. Рот Маринки был свободен.
- О! Всё-таки Вы добились своего, БМ, и эта горделивая кошка в Ваших руках! – произнесла она, с любопытством окидывая взглядом опутанную Нинель Серафимовну.
- И даже наказана! – продолжала Маринка, разглядывая красные полосы на теле Нинель Серафимовны, оставленные плетью. - И, похоже, её это нравится! – вскрикнула он, увидев влагу на внутренних сторонах бёдер Нинель Серафимовны, чуть ниже заветного треугольника волос.
- Больно разговорчива, сучка! Смотри, накажу! – прикрикнул на Маринку БМ.
- О-о! Вы так добры к своим подчинённым, БМ. Моя попочка истосковалась по Вашему кнуту! – ерничала Маринка.
- Смотри, стерва, ты сама об этом попросила! – с этими словами БМ подтащил Маринку к месту напротив привязанной к столбу Нинель Серафимовны. – Сядь на пол! – приказал он ей и, пока Маринка неловко садилась, сначала опустившись с носков на колени, затем, на мгновение показав ошеломлённой происходящим Нинель Серафимовне свои небольшие, но тугие, покрытые синяками ягодицы, на которые тут же уселась, снял со стены несколько мотков белой шёлковой верёвки и бросил их рядом с сидящей на холодных кафельных плитках пола воспитательницей восьмого отряда.
Подойдя к ней, БМ присел на корточки и, звеня ключами, снял с Маринкиных ног кандалы. Потом, взявшись за лодыжки этих ног, сдвинул их вместе. Погладив ноги Маринки несколько раз от лодыжек до самого таза, БМ связал их на лодыжках, ниже и выше колен верёвками уже знакомым Нинель Серафимовне способом.
Но дальше… Нинель Серафимовна и не предполагала, что в составлении верёвочных композиций можно быть таким изощрённым. БМ, зайдя к Маринке со спины и присев на корточки, новой верёвкой притянул бёдра воспитательницы восьмого отряда к её торсу и несколько раз обвил притянутые друг к другу эти части тела.
- О-о! Это что-то новенькое в Ваших фантазиях, БМ, но молчу-молчу!.. – не переставала ехидничать Маринка.
Ни слова не говоря, БМ притянул связанные запястья женщины к её талии свободными концами всё той же верёвки. После этого он, потянув свисавшую сверху верёвку, пропущенную через блок на стропиле, привязал её к перемычке между локтями своей очередной жертвы. В глазах Маринки, видимо, не ожидавшей такого поворота, появился испуг, но она стоически молчала.
БМ потянул за верёвку, пропущенную через блок, и связанная Маринка стала отрываться от пола. Подъём продолжался до тех пор, пока громко сопевшая воспитательница восьмого отряда не встала на свои связанные ноги. Дальше разогнуться ей не давала верёвка, стянувшая вместе бёдра и торс. Верёвка, привязанная к локтям, не давала Маринке упасть, свисающие волосы прикрыли от Нинель Серафимовны лицо её пленённой коллеги, зад же Маринки теперь представлял прекрасную мишень для кнута БМ.
БМ закрепил конец верёвки, за которую поднимал связанную воспитательницу, за кольцо, ввинченное в столб над самой головой привязанной к этому столбу Нинель Серафимовны, отошёл на несколько шагов, снял с крючка один из кнутов, примерился и… Конец кнута, описав дугу, просвистел в воздухе и со щелчком достиг Маринкиной ягодицы, оставив на ней красную полосу. Маринка, стиснув зубы, застонала, но не закричала. Это разозлило начальника лагеря. Кнут свистел и щёлкал, Маринка орала и визжала. Но вдруг в этом крике и визге появились иные нотки, нотки страсти, которые бывают только при оргазме.
"Как? Ей тоже это нравится?" – удивилась Нинель Серафимовна.
А тем временем разгорячённый БМ подскочил к столбу с привязанной воспитательницей восемнадцатого отряда, развязал узел верёвки, удерживавшей Маринку, но не отпустил верёвку, а подтянул её ещё больше, и Маринка, поскуливающая и всхлипывающая, оказалась в воздухе, подвешенная за локти. Начальник подскочил к её торчащему исполосованному заду, расстегнул и приспустил джинсы с плавками, в мгновение ока натянул на свою восставшую плоть презерватив, и, благодаря смазке, обильно выступившей из Маринкиной «киски», легко вошёл в неё. БМ натягивал и отпускал подвешенную за локти воспитательницу на свой «поршень», а обладательница «цилиндра» учащённо дышала и вскрикивала, как, впрочем, и её начальник. Кончали они вместе бурно и шумно.
Выйдя из Маринки, БМ тяжело отдышался, снял презерватив, и, подойдя с другой стороны к подвешенной за локти Маринке, собрал в пучок её свисавшие волосы, притянул за них её голову к своему дряблому члену и вставил его в с готовностью открытый рот воспитательницы восьмого отряда. Она стала сосать и облизывать плоть своего начальника, и эта плоть постепенно вновь восставала.
БМ вынул свой член из Маринкиного рта, подтянул плавки и застегнул джинсы. После этого он отвязал от кольца верёвку, поставил Маринку на ноги, развязал верёвку, удерживающую колени пленницы у её груди, и та с трудом, покачиваясь на связанных ногах, распрямилась. Начальник присел перед ней на корточки, развязал ей ноги и сковал их кандалами. После этого он отвязал от верёвки связанные локти Маринки, надел ей на шею стальной ошейник с цепным поводком и повёл её вниз. Был слышен только глухой стук о деревянные ступени лестницы каблуков Маринкиных босоножек и звяканье цепи кандалов.
Внизу Маринка и БМ о чём-то некоторое время говорили, о чём, Нинель Серафимовна не могла разобрать.
Через некоторое время шаги Маринки, сопровождаемые звяканьем кандалов, послышались вновь, и когда та появилась в лестничном проёме, Нинель Серафимовна увидела, что в скованных спереди наручниками с длинной, примерно около полутора метров, цепочкой, руках её коллеги находится видеокамера.
Поднеся видеокамеру к глазам, Маринка принялась снимать пленённую Нинель Серафимовну. Затем, положив видеокамеру на кровать, она подошла к Нинель Серафимовне, расстегнула и вынула кляп из её рта. Когда шар кляпа выскочил из-за зубов Нинель Серафимовны, она не сразу смогла произнести что-либо членораздельное. Наконец она спросила свою коллегу, развязывающую верёвку, которая опутывала Нинель Серафимовну от лодыжек до плеч:
- Зачем ты снимала меня?
- Я знаю, ты умница, у тебя хватит ума молчать о том, что здесь произошло, ну а если я ошибаюсь, то эта плёнка сделает тебе славу на весь город. Это ещё не всё, твой звёздный час на этой плёнке ещё впереди, – с этими словами Маринка снова привязала, но только торс и плечи Нинель Серафимовны к столбу.
Затем она развязала пленнице ноги. Когда Нинель Серафимовна стала сгибать и разгибать затёкшие ноги, Маринка приказала её:
- Скрести свои ноги!
Нинель Серафимовна возмутилась:
- Ты что, совсем с ума сошла, подруга?
Воспитательница восьмого отряда подскочила к крючку на стене, сняла с него хлыст и принялась охаживать им плечи, грудь и бёдра Нинель Серафимовны.
- Хорошо, хорошо! – взмолилась сквозь слёзы та и скрестила ноги на лодыжках.
- То-то же! – довольно хмыкнула Маринка и, отбросив хлыст, связала ноги Нинель Серафимовны на скрещённых лодыжках, обернув их несколькими шлагами верёвки.
- О-о! Нинель Серафимовна была непослушна! - воскликнул БМ, показавшись в лестничном проёме.
Он медленно подошёл к Нинель Серафимовне и стал восхищённо оглядывать её фигуру, покрытую ещё не сошедшими рубцами от отвязанной верёвки, следов от плети и хлыста. Его сильные тёплые руки коснулись груди связанной воспитательницы, сосков и Нинель Серафимовна почувствовала, как её соски снова наливаются и твердеют, а внизу живота опять знакомо и приятно заныло. Руки начальника стали мять её грудь, гладить плечи, бёдра, живот, заходить на ягодицы и талию, а его губы стали касаться её губ, щёк, шеи, плеч, груди и сосков, поцелуи спускались всё ниже и ниже по пленённому телу воспитательницы восемнадцатого отряда.
- Всё, кончай этот «Мосфильм», иди лучше помоги, – сказал он глуховатым от волнения голосом Маринке, снимавшей всё это на видео, когда его рука оказалась в промежности Нинель Серафимовны и почувствовала сырость.
Маринка положила видеокамеру на пол, подошла к Нинель Серафимовне, опустилась на корточки перед ней, взялась одной рукой за стягивающую лодыжки прекрасной пленницы верёвку и дёрнула её на себя. Нинель Серафимовна упала бы, если бы не путы, плотно притянувшие её торс и руки к столбу, и кольцо, удерживающее запястья её рук с обратной стороны столба и не дававшие ей съехать вниз. Другой рукой Маринка завела за ноги Нинель Серафимовны цепочку, соединявшую браслеты наручников на Маринкиных руках. Затем, взявшись за эту цепочку с обеих сторон от связанных ног Нинель Серафимовны, распрямилась, поднимая ноги Нинель Серафимовны до уровня своей талии. БМ, взявшись за колени Нинель Серафимовны, раздвинул их в стороны, образовав из ног воспитательницы кольцо, в которое шагнул вначале одной, а затем другой ногой. После этого он расстегнул джинсы и вынул из своих плавок свой возбуждённый член, натянул на него презерватив и вошёл, мощно, разом в свою подчинённую, ухватившись руками под её коленями и поддерживая её ноги на весу.
Нинель Серафимовна вскрикнула и застонала. Так мощно, животно, жестоко, и вместе с тем, великолепно ею ещё никто не обладал. Кончали они бурно, шумно. Нинель Серафимовна чувствовала, как в ней билась плоть её начальника, как он извергался в неё.
Маринка, отложив видеокамеру, подхватила цепочкой наручников ноги Нинель Серафимовны, БМ вышел из своей подчинённой и покинул кольцо её ног. Нинель Серафимовна без чувств обвисла в своих путах. Слишком много всего произошло за эту ночь, и её психика оказалась не в силах справиться со всем этим.
Когда она очнулась, то обнаружила, что лежит на холодном полу, покрытом кафелем, рядом со столбом, который её показался таким родным и милым. Неподалёку стояли её туфли, лежало её собственное бельё и аккуратно свёрнутое платье. Руки и ноги Нинель Серафимовны были свободны, а рядом с её одеждой лежали наручники, кандалы и ошейник с цепным поводком. Их раскрытые браслеты как бы приглашали лодыжки, запястья и шею воспитательницы в свои объятия. Она поднялась с пола, оделась, натянула туфли и в раздумье остановилась над оковами. Затем, встав сначала на одно, а затем на другое колено, замкнула браслеты кандалов на своих лодыжках, защёлкнув на них замки. Распрямившись, она защёлкнула на своей шее тонкий стальной ошейник. Подняв раскрытые наручники, она закрыла браслет на правом запястье, и, заведя руки за спину, на ощупь замкнула браслет на левом запястье. Оглядев себя в зеркало, она вошла в проём лестницы и, глухо постукивая «шпильками» и, позвякивая цепью кандалов по дереву ступеней, спустилась вниз.
Навстречу ей из проёма лестницы, идущей куда-то вниз, поднимался БМ.
- А где Маринка? – смущённо потупив глаза и краснея, спросила Нинель Серафимовна своего начальника.
- Она внизу, в камере. Её выходной день впереди, - ответил БМ. – Пойдёмте, Нинель Серафимовна.
- Вы не будете мне завязывать глаза? – спросила она его.
- Зачем? Я и так вижу, что нет необходимости скрывать от Вас дорогу сюда, - ответил он, выразительно взглянув на оковы на своей подчинённой, которые она сама на себя надела, и, взявшись за поводок и открыв дверь, вывел Нинель Серафимовну в темноту летней ночи.


Заснуть в эту ночь Нинель Серафимовна так и не смогла. Она ворочалась, пытаясь успокоиться и заснуть, но как только в её памяти всплывали моменты из того, что с ней произошло, сердце её начинало учащённо биться, а внизу живота начинало знакомо и приятно ныть.


День в пионерском лагере проходил как обычно. Когда пришло время сончаса, Нинель Серафимовна, оставив спящих детей на попечение вожатых, отправилась в соседний корпус в восьмой отряд, и все два часа она спрашивала Маринку, а та отвечала ей на все вопросы, которые роились в голове Нинель Серафимовны и не давали ей покоя.


Через два дня у Нинель Серафимовны был выходной, и она, заняв у Маринки денег, отправилась в город на вечернем автобусе. Днём в городе она посетила заветный магазинчик, купила там пару видеокассет определённого содержания с фильмами киностудии «Калифорния Стар», а также многое другое, на что ушли все занятые ей у воспитательницы восьмого отряда деньги. Дома она по несколько раз просмотрела купленные видеокассеты, потом отдельные понравившиеся моменты. Решение было принято.


В конце одного из следующих дней Нинель Серафимовна задержалась после очередного вечернего «разбора полётов», подошла к БМ и сказала:
- БМ, в моём отряде ЧП: я не уследила за дежурными на бассейне, и они купались во время сончаса. БМ, я виновата и заслуживаю наказания.
На самом деле Нинель Серафимовна преднамеренно «не заметила» шалости дежурных своего отряда и думала, что об этой её провинности будет сказано во время планёрки, но всё прошло гладко. А она так ждала! На лице БМ не отразилось никаких эмоций, он не стал читать своей подчинённой нотаций и нравоучений, молча сел за стол, рядом с которым Нинель Серафимовна простояла всё время, пока он писал инструкцию.
У себя в комнате Нинель Серафимовна подробно изучила написанную БМ инструкцию. Единственное, чего она сейчас хотела, это того, чтобы быстрее был объявлен отбой и дети заснули. Когда это произошло, воспитательница восемнадцатого отряда дождалась назначенного часа, достала из-под кровати дорожную сумку и вынула оттуда пакет. Полностью раздевшись, она достала из пакета чёрные туфли-«лодочки» на десятисантиметровой «шпильке», чёрные чулки-«сеточки», чёрный корсет с подвязками для удержания чулок, длинные чёрные оперные перчатки и стала всё это медленно надевать на себя. Надев на себя всё это бельё, она огладила свои ноги, обнажённую грудь, плечи, ягодицы и покружилась перед зеркалом, осматривая свою полную эротизма внешность.
Тихо, на цыпочках, чтобы не разбудить цокотом «шпилек» детей и вожатых, она прошла по коридору, спустилась вниз по лестнице и вышла из корпуса. Нинель Серафимовна шла по асфальтовой дорожке, по которой недавно её, скованную по рукам и ногам, вёл на цепи её начальник. Когда спящие корпуса скрылись за поворотом, она остановилась у уже знакомой ей скамейки, освещённой уличным фонарём. На скамейке лежал приготовленный для неё пакет. Раскрыв его, воспитательница выложила на скамейку чёрный шёлковый шарф, шаровый кляп, раскрытые тонкий узкий стальной ошейник с цепным поводком, наручники и кандалы. Ключей к их замкам не было, значит, освободит её тот, кто за ней придёт и приведёт в «замок боли и страсти».
Нинель Серафимовна села обнажёнными ягодицами и бёдрами на холодную скамейку, потом нагнулась и, заключив в браслеты кандалов свои изящные лодыжки, замкнула их, защёлкнув замки. Настал черёд ошейника. Когда великолепная шея её оказалась заключённой в объятия холодной стали, она встала со скамейки, защёлкнула на правом запястье браслет наручников и вставила в рот, застегнув на затылке ремешки, шаровый кляп.
Прихватив с собой шарф, Нинель Серафимовна подошла к фонарному столбу, встала к нему спиной, и, прислонившись к холодной трубе столба, завязала шарфом свои глаза, затянув на затылке узел.
"Всё должно быть честно," – сама себе поставила условие воспитательница.
После этого она завела за спину руки и правой рукой с обратной стороны столба защёлкнула браслет наручников на левом запястье своей руки.


Красивая стройная женщина стояла у дорожки в свете фонаря, к которому была прикована за обтянутые чёрными оперными перчатками руки наручниками. Глаза женщины были завязаны чёрным шёлковым шарфом, а в рот забит красный шар кляпа. На загорелой шее женщины поблёскивал узкий тонкий стальной ошейник со свисающей с него цепью. Великолепные ноги женщины были скованы поблёскивавшими никелированной поверхностью кандалами.
Женщина ждала своего Господина…



Макс Раубер
   

   
   

   

   

   
© Lovecherry.ru. Все права защищены!