Эротический рассказ: ПодросткиПубликуется на Стульчике с согласия автора.Копирование и распространение без разрешения автора запрещено!

Глава 14. 

Тетрадь Ани- Откуда у тебя такие чулки? - спросила мать, заметив мою обновку.

- Я купила себе.

- А откуда деньги?

- Сэкономила.

- На чем?

- На обедах.

Она помолчала, ушла в другую комнату.

Вернулась. Села в кресло. Долго-долго смотрела в окно. Мелкий дождик беспрерывно моросил со вчерашнего вечера. Это у нас, на юге, вместо снега. Картина, всегда навевающая печаль.

- Ну-ка, сядь рядом, - сказала она мне. Я села на краешек второго кресла.

- Анна. (Что-то будет серьезное, раз "Анна").

- Что, мамочка?

- Анна, ты отдаешь себе отчет в своих действиях?

- О каких действиях?

- О твоих ночных визитах через забор.

Хорошо летчикам. У них, я слышала, есть такая кнопка, нажал и улетел вместе с креслом. Катапульта называется. Мне бы сейчас такую. Но, увы, я по-прежнему сижу в кресле и нужно что-то отвечать.

- Я не знаю, о чем ты? - беспомощно мычу я.

- Ты прекрасно знаешь, - она придвигается ближе, я чувствую, что она выпила.

Видимо, когда ходила в другую комнату. Это совсем плохо.

- Что ты имеешь в виду? - я даже не знаю, что говорить.

- Что имею, то и введу, как говорил в молодости твой папаша!

- Чего ты злишься?

- Как тебе не стыдно! Он в два раза старше тебя! Ты позоришь меня!

Как далеко у вас зашло? Отвечай!

- Что зашло?

- Тебе сказать, что зашло? То, что потом вышло. Но было поздно.

- Я тебя не понимаю.

- Ты прикидываешься дурочкой или такая и есть?

- Такая и есть.

- Так. Ты еще и дерзишь матери. Завтра пойдем к врачу.

- Какому врачу?

- Нашему общему врачу. Гинеколог называется. И если выяснится, что Сашка

тебя совратил, я посажу его в зону. Лет на десять. Вот так и сделаем.

- Я не пойду к врачу.

- Ага! Чует кошка, чье сало съела! Пойдешь, как миленькая.

- Не пойду.

- Если у Вас ничего не было, чего тебе бояться? Профилактический осмотр.

Я молчала. Я могла сказать ей, что у нас ничего не было, но необъяснимое чувство протеста заставляло меня молчать. Мне захотелось ей насолить. Что будет, если она, твердо уверенная в моем падении, узнает, что я все еще девушка?

- Тебя беспокоит моя невинность или то, что мы с ним общаемся?

- Мне не нравится твой тон! Меня волнует и то и другое.

- Хорошо, я пойду к врачу. Но если твои подозрения окажутся неправдой, то что?

- Ничего. А ты хочешь что-то себе выторговать?

- Я этого не говорила.

- Но подумала.

- Откуда ты знаешь, что я подумала?

- Потому что я тебя родила. А ты меня позоришь.

- Чем я тебя позорю?

- Ты ходишь к Сашке. Он в два раза старше тебя. Он тебе не пара.

- А кто мне пара? Ты мне сама подберешь, да?

- Да как ты со мной разговариваешь? Замолчи сейчас же!

- Хорошо, я замолчу. Но тогда тебе нет смысла спрашивать.

- Есть смысл. Не хами мне и отвечай только на мои вопросы!

- Это что, допрос?

- Считай, что допрос. Какие у вас отношения?

- Хорошие.

- Так. Все ясно. Я запрещаю тебе с ним видеться.

- Это почему же?

- Карантин. А с ним я поговорю. Казанова из сельпо!

И тут я взорвалась.

Я сказала ей все. Про их с отцом скандалы, по постоянные отмечания с бурными возлияниями, про то, что так жить невыносимо, что Сашка для меня отдушина от нашего ужасного быта, что я в доме чувствую себя чужой, что она и сейчас, в редкую минуту, когда вдруг затеяла меня воспитывать, все равно не смогла удержаться, чтоб не клюкнуть, - я разревелась...

Губы матери задрожали и она тоже заплакала. Я не удержалась и бросилась к ней и обняла ее за шею. Мы наревелись вволю. Комедия, да и только.

Странное дело, мы стали ближе.

Я жалела ее, а она меня. Ты влюблена в него, спрашивала она. Да, наверное, отвечала я. Тебе будет трудно с ним при такой большой разнице в возрасте. Что, я первая такая, что ли? Но ты сама себе осложняешь жизнь. Не надо, мама, неизвестно еще, как все сложится. Да, загадывать бессмысленно. Мамочка, как сделать, чтоб у вас с отцом было получше? Не знаю, ты уже большая, сама видишь, не получается. Но вы ведь любили друг друга? Еще как! Он так ухаживал за мной. Моей мама он не нравился, так уж он старался изо всех сил. Но годы прошли, любовь растаяла. И вот результат. А я, мама? Разве я не результат?

Мы еще поплакали. Стало легче.

- Такова бабья доля, - прошептала мать, - пойдем, приготовим ужин.

И мы пошли соображать насчет ужина.

Все. Завтра отдаю тетрадь Наташке. Перечитала все еще раз. Ничего хорошего

у меня не получилось. Лучше бы не начинала писать. Но, чего уж теперь.

Чем богаты, тем и рады.

Тетрадь Игоря

Все. Последний раз. Я обещаю себе. Последний раз. Мне это больше не нужно. У меня есть любимая девушка. Но сегодня - последний раз. Прощальная гастроль. Я быстро. Туда и обратно. И я пошел по вечерней улице. Легкий морозец слегка обжигал лицо. Я решил зайти лишь в детский сад и никуда больше. Сразу назад.

Входная дверь даже не скрипнула. На территории садика горели лишь несколько тусклых лампочек. Было тихо. Очень тихо. Но я знал, что эта тишина обманчива. Где-то там, в темноте маленьких детсадовских беседок проходили начальную школу любви подростки нашей школы, а предприимчивые матросы с погранзаставы давали уроки юным жительницам нашего городка. К девяти часам вечера все беседки, как правило, были заняты, и амуры в течение двух часов торопливо и заботливо обслуживали своих нетерпеливых и непритязательных клиентов.

Стараясь ступать неслышно, я подошел к первому от входа домику.

- Вася, не балуйся, - раздался изнутри капризный девичий голосок.

Эту парочку я знал. Вася был дуб и его робкое и бесперспективное баловство грозило растянуться на годы. Я проскользнул к следующему домику. Прислушался. Тишина. Неправда, я знал, там кто-то есть. Я затаил дыхание. Звук был едва уловим, но я его услышал. Здесь просто целовались.

- Неужели ты еще ни с кем не целовалась? - послышался тихий вопрос.

Ответ меня не интересовал. Возможно, что и ни с кем. Как я когда-то. Я пошел дальше. Третий домик стоял в таком месте, что был освещен хуже других. Кроме того, он был в стороне от главной дорожки, и парочки которым нужно было особое уединение, старались занять его пораньше. Я подошел ближе и уже за несколько шагов определил, что там происходило. Жаркое дыхание, стоны, похожие на плач, ритмичный скрип всего сооружения не оставлял никаких сомнений. Динамика любви.

Как таковая.

- Танечка, можно я кончу в тебя? - раздался хриплый от страсти мужской шепот.

"Кончай, чего уж там", - подумал я и едва не сказал это вслух.

Я осторожно отошел в сторону.

Я не услышал, что ответила Танечка.

Наверное, разрешила. Святое дело.

Я прошел к четвертому домику. Я сразу понял, что тут, и правда, никого нет. Оставалось всего три беседки и спешить было некуда. Сегодня я и так в режиме спринтера. Через минуту я услышал шаги. К домику шли. Я замер. Они вошли внутрь. Парень усадил девушку на столик. Они стали целоваться. Я посмотрел в щелочку. Бог мой, да это были Димка со Светкой! Из моего класса. Однако! Все, сейчас ухожу. Прощайте все. Я к вам больше не приду. Послушаю, чем живет наша детвора и - чао, чао!

Я весь превратился в слух.

- Что-то случилось? - спросил Димка.

- Я беременна, - сказала Света. - Я беременна.

Теперь я понимаю, почему люди иногда прикрывают рукой рот от изумления.

Чтоб не отвалилась челюсть.

Ни хрена себе!

- Мы были у врача, я беременна, - шептала она.

- Не может быть, - хрипло произнес он.

- Мы были у врача.

- Кто это "мы"?

- Мы с мамой.

- Что сказал врач?

- Он сказал, "девочка беременна, но она девственница".

- Врач был мужчина?

- Да. Еще он добавил, что это "синдром Девы Марии".

- Синдром чего?

- Девы Марии.

- Что это означает?

- Не знаю, - она, кажется, плакала.

- Надо узнать, что это за синдром. Может это и не беременность.

Я отошел на два шага. Такой новости я никак не ожидал. Доигрались детки с последней парты! Как же это у них получилось? Я усмехнулся, я представил, что было бы, если бы я сейчас вошел в домик и кратко объяснил им, что значит "синдром Девы Марии". Вот была бы хохма! Но ведь им не до шуток. Особенно ей. Да и он, наш новоиспеченный Иосиф, наверное, уже наложил в штаны от страха. Я пошел по главной тропинке садика, я шел к выходу. Меня больше ничего не интересовало. Прощай, моя постыдная страсть, прощай, я к тебе не вернусь.

Во время каникул почти каждый вечер мы с Наташей проводили вместе. Мы ходили в кино, даже на бегали на танцы, в музей, на выставку. Я равнодушен к этому делу, но ей захотелось, и мы пошли. Днем мы, увязая ногами в песке, гуляли по берегу моря, бросали хлеб горластым, нахальным чайкам, отбегали от накатывающихся на нас волн и были очень счастливы. Оказывается, для этого нужно совсем немного.

Быть влюбленным и быть с влюбленной.

К сожалению, десятого ноября каникулы закончились, и снова началась школа. Я ревновал Наташу к Мишке, меня раздражало, что он сидит прямо позади нее.

- У меня с ним ничего больше нет, - сказала она, когда я явно проявил

признаки ревности.

- А было? - спросил я.

- Что было, то сплыло, - ответила она, - не ревнуй, у меня есть только ты.

Зима пришла незаметно. То, что я описал в самом начале, насчет садика и Димки со Светкой, произошло в самый первый день зимы. А пятого декабря... Пятого мы сачковали, как же, выходной, День Конституции. Хороший день.

В этот исторический день мы мельком виделись днем.

- Приходи к нам сегодня вечером, - сказала Наташа.

- К вам? Домой? Во сколько?

- К шести.

- А почему у тебя такой загадочный вид?

- Ничего не загадочный. Потом узнаешь.

- Ну, хорошо, к шести, так к шести.

Честно сказать - волновался. Мы все еще с детства побаивались ее отца. Его милицейская фуражка приводила пацанву в легкий трепет. Еще ничего не нашкодив, мы уже боялись его. И вот мне предстояла встреча с ним. Особо дрейфить вроде было нечего, но я волновался. А ее мама? Как она воспримет меня? Они народ состоятельный, а мы? Несмотря на все разглагольствования об "отсутствии почвы для социального неравенства", мы все же чувствовали, что Наташа птичка иного полета.

Все оказалось проще. Я нажал кнопку звонка, дверь открыла Наташа, и я вошел. На ней был длинный, ниже колен, оранжевый халатик, в таком одеянии я никогда не видел ее прежде. Теперь она казалась какой-то совсем домашней. Ее русая коса была переброшена вперед, на грудь.

- Добрый вечер, - сказал я, украдкой заглядывая вглубь квартиры.

- Привет, - ответила она. - Заходи.

Я прошел в просторную прихожую и первым предметом, в который уперся мой взгляд, была форменная фуражка ее отца. Она лежала на специальной полочке, над всей остальной верхней одеждой. Как семейная реликвия.

- Раздевайся, разувайся, вот тапочки, проходи, - она говорила очень тихо.

- Кто-то спит? - спросил я, погружая ноги в мягкие, просторные чуни.

- Никто не спит, просто я одна дома, - ответила она.

Видимо, любой батон выглядел бы в эту минуту интеллектуальнее, чем я.

- Они на концерте, в честь Дня Конституции, - улыбнулась Наташа.

Какой я пень! Ведь сегодня праздник. В доме культуры концерт. Это бывает каждый год. Чтобы не отставать от Москвы. И что теперь? Мы одни? Получается, она специально позвала меня, зная, что весь вечер мы будем вдвоем? Вроде так.

Мурашки забегали по моей спине.

- Тут у нас кухня, тут зал, там спальня родителей, - я шел за ней, как на

экскурсии.

- Сколько же у вас комнат? - спросил я, только чтобы не молчать, как дундук.

- Четыре.

- Ничего себе. Да вы буржуи, - я потихоньку выходил из коллапса.

- До буржуев нам далеко.

- И сколько у вас метров?

- Ей-богу, не ведаю, - ответила она смущенно.

- Когда много, можно и не ведать, - хмыкнул я.

- Пойдем, глянешь на мою келью, - сказала Наташа.

- Вот, тут я пребываю, - Наташа развела руками. - Смотри.

Я остановился, как вкопанный. На полу лежала огромная медвежья шкура.

- Папа из Сибири привез в позапрошлом году.

- Жалко зверюгу.

- Мне тоже поначалу было жаль его, но я к нему привыкла, сидеть так классно.

- Наступать-то на него хоть можно или вокруг обходить?

- Не бойся, он не кусается.

- Нет, я все-таки сниму тапки, - сказал я и, оставшись в носках, ступил

на жесткую шерсть.

- Я тоже люблю топать по нему босиком.

На столике стоял стереомагнитофон, ни у кого из нас таких не было. Мелькнула мысль, что знаю Наташу с первого класса, но еще ни разу не был у нее в гостях. Как и она у меня.

- Слушай, а к тебе кто-то ходит из наших?

- Почти никто. Мы живем как-то обособленно. Даже не знаю, чем обьяснить.

- Должностью твоего отца.

- Я не думаю, что это главное, - она вздохнула.

- И какие записи у тебя есть?

- Адамо сеть, битлы, роллинги, что поставить?

- Поставь Адамо.

Она стала ставить катушку, а я подошел к книжной полке.

- И где же Мандельштам?

- Он спрятан, сейчас покажу.

- Сколько журналов у тебя.

- Все отец приносит.

- И это все конфискат?

- Нет, что ты, это ему знакомые несут. Садись вот сюда, в ногах правды нет.

- Уютно у тебя, - я плюхнулся в кресло.

- Вот Мандельштам, взгляни, - она стояла совсем рядом со мной.

- Такой тоненький и столько шуму?

- Он ведь мало написал.

- Дашь почитать?

- Нет, отец выносить не разрешает. Только здесь. Хочешь, посмотрим журналы.

В магнитофоне, наконец, кончился пустой кусок ленты и раздался слегка хриплый голос Адамо. Атмосфера в комнате стала совсем другой. Я сидел в кресле, на коленях у меня лежала стопка зарубежных журналов, а рядом со мной стояла моя любимая девушка. Я все еще чувствовал себя неуверенно, какой-то трудно объяснимый страх когтистой лапкой сжимал мое сердце. Почему-то вспомнилась книжка про кошек, где говорилось, что для вязки (экое слово-то!), так вот, для вязки нужно нести кошку к коту, а никак не наоборот. Если принести кота к кошке, то у него ничего не выйдет. Я вдруг почувствовал себя тем самым котом, которого принесли к кошке, и у которого, конечно же, ничего не выйдет.

- Я сижу, а ты стоишь? Давай наоборот, - сказал я.

- Нет, ты сиди, а я сяду на подлокотник, - она стала моститься.

- Так тебе все равно неудобно. Может, сядем на кровать?

Честное слово, я сказал это без задней мысли. Просто у меня дома сидеть на кровати было обычным способом времяпрепровождения. Наташа слегка покраснела.

- Нет, - сказала она, - если так хочешь, давай сядем на мишку.

- Давай, никогда не сидел на шкуре косолапого.

И мы уселись. Я вытянул ноги, уперся спиной в низ кресла, Наташа села рядом. подобрав ноги под себя. Я стал листать журнал, в основном это были эффектные снимки зарубежных актеров, кадры из каких-то незнакомых кинофильмов. Наташа стала что-то рассказывать, комментировать, а у меня кровь застучала в висках. Я мучительно хотел ее обнять. Насколько просто это было в лесу, в кино, в парке, настолько казалось невозможным здесь, у нее дома. Незримый лик ее отца, словно призрак командора, смотрел на меня изо всех углов. Журнал лежал у меня на коленях, а она водила по нему своей маленькой, тонкой ручкой, и эти легкие прикосновения я чувствовал бедрами, мой дружок болезненно напрягшийся с того момента, как я сюда вошел, от этих ее движений, похоже, собрался вовсе лопнуть. Вообще, весь этот месяц нашей бурной любви, мой дружок вел себя кошмарно.

Он стоял день и ночь.

Я просыпался утром - торчит. Я писал в школе контрольную -торчит. Я летел на свидание - еще больше торчит. Я целовался с Наташей, он требовал своего, я нарочно притягивал к себе девушку так, чтобы дать возможность этому нахалу прижаться к ее телу, и только в тех редких случаях, когда случалось так, как тогда на балконе, тогда он успокаивался, но ненадолго. Дружок снова и снова требовал своего. И его решительные настроения, похоже, пересилили мой страх перед Наташиным отцом. Я завел назад руку и осторожно обнял Наташу за плечи. Она замерла и замолчала, потом медленно повернула ко мне голову. Я потянул ее к себе и поцеловал. Люблю тебя, прошептал я, оторвавшись на мгновение от ее губ, и тут же припал к ней снова. С восторгом, словно это было впервые, я почувствовал, что Наташа отвечает на мои поцелуи, она прижалась ко мне, я положил руку на ее грудь, и меня словно обожгло. Сквозь тонкую ткань ее халатика я ощутил, что на моей девочке нет лифчика. Журналы упали в сторону. Заморские красавицы с завистью смотрели на нас со своих глянцевых обложек.

- Какая ты красивая, Ната, - шептал я и целовал ее в шею.

- Самая обычная, - ответила она, голос ее дрожал.

- Давай расстегнем совсем, - сказал я и стал расстегивать ее халат.

Честное слово, если бы она стала сопротивляться, если бы хоть жестом или словом попыталась остановить меня, я уверен, я бы остановился, я бы перестал.

Но она не сопротивлялась. Она позволила мне полностью расстегнуть пуговки, и я едва не ошалел от восторга. Путь был открыт, меня ждали, меня любили, я любил, я хотел ее, эту девочку и ничто не могло меня, а еще точнее, нас, остановить. Я балдел от вида ее грудей с темными бугорками сосков, от всего ее стройного, юного тела, от вида ее маленьких белых кружевных трусиков.

- А где справедливость? - засмеялась она, когда я стал целовать ее грудь.

И я понял. Лопух! Я вскочил и разделся с такой скоростью, на которую только был способен. Я оставался в одних трусах. Как и она. Правда, у нее на плечах оставался ее халатик, но это уже не имело никакого значения.

Мы лежали на боку лицом друг к другу и я гладил ее грудь, одну, другую. Затем мы снова стали целоваться, я лег на девушку, я уперся локтями, чтоб не давить ее своим весом. И настала минута, когда я привстал и начал снимать с нее трусики, и она не сопротивлялась. Она даже слегка приподнялась, чтобы мне было удобнее. Теперь она была совсем голая. Я торопливо сбросил трусы. Я гладил, я ласкал ее, мой дружок упирался в ее живот, я стал сдвигаться ниже, и вдруг она сделала движение, после которого стало ясно одно, назад пути нет.

Она раздвинула ноги.

Я беспомощно тыкался своим напряженным до предела дружком куда-то в низ ее живота, но не находил цели. Я, не переставая, целовал ее в губы, точнее, мы непрерывно целовались, а там внизу, на жаркой планете любви моя ракета пыталась нырнуть в вожделенную шахту и не могла. Ничего не получалось. Снова и снова. И никак. Я промычал ей в ухо что-то нечленораздельное.

- Что? - спросила она чуть слышно.

- Не получается, - пробормотал я жалобно.

Я уже хотел помочь себе рукой и погладил ее там, внизу. Она была вся такая влажная, ты хочешь, прошептал я и неожиданно ощутил новое Наташино движение: она согнула колени и подтянула их кверху, так, что я краем глаза увидел блеск их гладкой кожи. И в тоже мгновение с совершенно непередаваемым восторгом я почувствовал, что попал.

Я попал, попал, попал.

Наверное, благодаря ее движению. Наверное. Но это случилось. Я начал входить в нее. И это уже описать невозможно. Я овладевал любимой. Она отдавалась мне. Она становилась моей. Наташа тихо охнула, вздрогнула, а я, дрожа и едва не вскрикивая от страсти, преодолел весь путь. Ожидаемой преграды я не ощутил, но было туговато. Секундная горечь сменилась невообразимой радостью.

Я был в ней. Я был в ней. Большими буквами до конца страницы.

Только четыре слова. Я был в ней.

Полностью.

Я вошел и замер. Мы не целовались. Я смотрел в ее лицо и не двигался. Ее рот был приоткрыт, она резко и жарко дышала, глаза ее были почти закрыты. Я не двигался. Ее длинные, черные ресницы вздрогнули, и она посмотрела на меня затуманенным взглядом.

- Ну что же ты? Давай... - прошептала она почти неслышно.

- У меня нет этого... Я без ничего.

- Не бойся. Сегодня можно все. Давай...

И она снова прикрыла глаза, голова ее слегка склонилась набок.

И я стал давать.

Я давал за все свои предыдущие неудачи на любовном фронте, я давал за свою ужасную низменную страсть к подглядыванию, я словно чувствовал, как она, эта зараза, уходит из меня, чтоб никогда уже не вернуться. Я давал со всей своей нерастраченной юношеской горячностью, я давал, давал, и дыхание наше стало шумным и жарким. Я давал и слышал ее тихие стоны, я давал, поражаясь точной слаженности наших движений. Я давал и чувствовал, что взлетаю на край, еще чуть-чуть и случится, то, что она разрешила. "Сегодня можно все". Бывают ли слова слаще?

Особенно, если в первый раз.

Я не знаю, какую я проживу жизнь. Длинную или короткую. Но если есть некто, кто управляет нашим разумом и чувствами, то я хотел бы попросить его только об одном - чтоб никогда не стерлись из моей памяти эти волшебные минуты моей первой близости с любимой девушкой. С моей женщиной. С той, с которой я стал мужчиной.

Я почувствовал, что все - сейчас. Сейчас.

И это началось. Остановиться было невозможно.

Я выдыхал ей в ухо ужасные, стыдные слова:

- Наташа! Я спускаю! Я спускаю! Я спускаю. Я спускаю... Любимая... О-о!

Я бился в сладчайшей, невообразимой судороге. Я наполнял ее.

Я попытался разобрать ее страстный шепот и услышал:

- Я почувствовала! О, боже, я почувствовала. Ой, я чувствую! Ой, ой, ой...

Ее тело вдруг стало, как стальная пружина, она выгнулась мне навстречу и мелко задрожала, груди ее стали такими твердыми, что я ощутил это рукой, она громко взвизгнула и впилась зубами в мое плечо, не впилась, а скорее просто уткнулась в него раскрытым ртом и тонкое, длинное "а-а-а-а" завершило ее и мое сладкое страдание. Она откинулась назад, а я, стараясь удерживаться на локтях, упал на нее.

Никак не получалось дышать нормально. Тоже мне, спортсмен, подумал я про себя. Ее тело сотрясалось, как после рыданий. Я стал целовать ее щеки, я шептал ей, что люблю ее, что буду любить всегда, я спросил, хорошо ли ей было? Да, ответила она, всхлипывая.

- Ты не жалеешь? - шепнул я ей.

- Нет, я сама этого хотела, - ответила она с обескураживающей искренностью.

- Со мной - хотела? - спросил я.

- С тобой, с тобой, - она легко поцеловала меня в нос.

- Люблю тебя, - повторил я в который раз за этот вечер.

- И я тебя.

Удивительно, но там, внизу, мой дружок, хотя и подрастерял почти весь свой задор, тем не менее не желал покидать гостеприимное пространство. Еще более удивительно оказалось то, что минут через десять, когда мы уже могли дышать спокойно и шептали друг другу всякие нежности, он, словно обидевшись, что о нем забыли, начал подниматься и быстро встал во весь рот. Там, где и был.

Мы с Наташей посмотрели друг на друга удивленно.

- Что это значит? - рассмеялась она.

- Наверное, мы плохо полили нашу розочку.

- А, по-моему, даже чересчур.

- Нет, плохо, - я потихоньку задвигался.

- Нет, хорошо.

- Но можно еще лучше, - я увеличил темп.

- Куда уж лучше...

Я закрыл ее рот поцелуем. Она отвернулась в сторону и прошептала:

- Пообещай мне.

- Что? - мы уже двигались в унисон.

- Ты такой умный, но недогадливый. Пообещай!

- Что? Что?

- Что мы поженимся...

- Конечно, любимая, конечно. Мы поженимся, - я двигался сильно, резко.

- Игорь... Игорь... - она звала меня словно откуда-то издалека.

- Тебе хорошо? - спрашивал я. Кульминация приближалась.

- Да, да, только не спеши так, давай, помедленнее. О, боже! Игорь, что ты со мной делаешь. О, боже! Я не могу! Я не могу! Ой, ой!

- Наташа, ты моя самочка, я овладел тобою, я овладел тобою, ты мне дала...

- Да, а ты мой самец, я отдалась тебе, я дала тебе, ты меня взял. И я рада. Ох! Я не могу, мамочка, о, боже, я не вынесу этого, ой, что ты делаешь со мной! Ой, ой, разве так можно, дрянной мальчишка, я не могу, я умираю...

И мы взлетели второй раз. Также высоко, как в первый. А может и выше.

И снова я шептал ей в ухо запрещенные слова.

- Я полил тебя там опять, Наташенька. Я полил тебя.

- Ты мой садовник. Спасибо. Я слышала, это очень полезно. Для розочек.

- Тебе понравилось, Наташенька?

- Любимый, как мне хорошо с тобой.

Прошла вечность, и Наташа шепнула:

- Давай встанем.

Я лег на спину. Я не стеснялся, что она видит меня всего.

- Вот это и есть - то самое? - она тихо рассмеялась.

- Полчаса назад, вы, мамзель, были этим очень довольны, - ответил я ей в тон.

- Вы же знаете, синьор, девичья память так коротка.

Мы рассмеялись. Теперь мы сидели на нашем медведе, я обнимал ее, и нам было легко и радостно. Невообразимая пустота звенела в голове.

- Наверное, пора, - она посмотрела на меня виновато и с сожалением.

- Ничего себе. Десять часов! - я, действительно, не ожидал, что уже столько

времени.

- Пора. Мои придут через полчаса.

- Тогда я одеваюсь?

- Да,- она уткнулась лбом в мою грудь, - но я не хочу, чтоб ты уходил.

- Я приду еще.

- Я буду ждать тебя.

Я встал на ноги и стал одеваться, а она так и сидела на своем медведе, в расстегнутом, тонком халатике.

- Я готов, - сказал я через пару минут.

- Уходишь? - она стала на колени и прижалась головой к моему животу.

- Наташа, я так никогда не уйду.

- И не надо. Не уходи. Ты теперь мой муж и должен жить со мной.

- Хорошо, но твой муж должен хотя бы закончить школу, - я засмеялся.

- Вот понесу от тебя, будешь знать.

- Не шути так, заикой сделаешь. Одна уже понесла.

Я не понял, как это из меня вырвалось.

- Кто? - она смотрела на меня изумленно.

- Наша Светочка, от нашего Димочки, - чего уж было молчать.

- Не может быть! А ты откуда знаешь?

- Увы, нечаянно услышал их разговор, - неправдой было только "нечаянно".

- Кошмар. Что же она будет делать?

- Вот этого я не знаю. Аборт, наверное.

- Ужас. Бедная Светка. А он-то, от горшка два вершка!

- Тем не менее, смог, как видишь. Так что ты меня этим не пугай, ага?

- Боже, я не могу успокоиться. Вот это новость!

- Наточка, ты забыла? Я ухожу.

- Уходишь? Жаль. Давай прощаться, да?

- Не прощаться, а досвиданькаться.

- Тогда, до свидания.

- До свидания. Люблю тебя, моя хорошая.

- Не забывай об этом и в другие дни недели, - она слегка улыбнулась.

- Пока. Все будет хорошо. Вот увидишь.

- Увижу.

И она закрыла за мною дверь.

Домой я не шел, не бежал, я просто летел. Я увидел Мишку, который тянул за руку Катеньку, и мне это было безразлично, прежде я бы непременно пошел за ними, теперь они мне были не нужны. Я был свободен, вы слышите, я преодолел себя, моя любовь, мое чудо, моя Наташа помогла мне избавиться от моего недуга.

Я вспомнил, что видел на вокзале маленькую книжку "лечение сексом", неужели и мой случай там описан? Если нет - впишите, я разрешаю. Только имен наших не называйте. Напишите просто: "девятиклассник вылечился от вуйаризма, потому что любимая подружка дала ему". Я уже знал, как называется то, чем я болел.

Это никогда не повторится. Потому что у меня есть ты, любимая.

Был сильный мороз, а мы все ходили и ходили по безлюдным улицам нашего городка. Как на грех, я был без шапки. В итоге Наташа простыла и заболела, так что несколько дней не ходила в школу. А я обморозил уши. Они у меня стали большие, как у слона. Почти каждый день я приходил к Наташе домой, повод был, уроки принес. Ее матушка отнеслась ко мне вполне доброжелательно. Отец, правда, зыркнул подозрительно и промолчал, ну и на том спасибо.

В школе под чутким руководством учителя рисования мы стали готовить к Новому году пьесу "майская ночь или утопленница", все так увлеклись этим, должно получиться нечто грандиозное. Сколько учусь, впервые за роли была драчка.

С Наташей быстро решили, что делать с нашими записями. Мы оставим их потомкам. Она соберет тетради, передаст мне, а я, разиня, уроню их в простенок между корпусами. Немного жаль, писал, писал. Но, не дай бог, если кто прочтет.

Репетиции проводились после занятий, когда на улице было уже совсем темно. На последнюю репетицию Наташа все же пришла. Она уже практически выздоровела. Я отвоевал для нее маленькую роль императрицы Екатерины, всего три-четыре слова, но главное, что она тоже была с нами, со мной. Мы сидели за одной партой, все согласно сценарию бубнили свои слова, а я украдкой сжимал ладонь моей девушки. И вдруг погас свет. Началось что-то неописуемое. Фантастический мир гоголевского сюжета будто ворвался в класс. Кто-то визжал, кто-то выл, а мы с Наташей, не сговариваясь, стали целоваться. "Света не будет еще полчаса" объявил кто-то из коридора, гвалт продолжался, я потянул Наташу за руку, и она послушно встала и пошла за мной, мы натыкались на других учеников, буйно бегавших по классу, кто-то хватал меня за руки, я продирался по направлению к двери и вел за собой свою девушку. Наконец, я понял, что мы вышли в коридор, и повернул налево, мы шли быстро, почти бежали, левой рукой я касался стены и это позволило мне точно определить нужный поворот, нужную дверь, она была открыта. Мы вошли, и я плотно прикрыл за собой дверь. Это была другая сторона здания, и луна кое-как освещала внутреннюю часть комнаты. Я знал одно, сюда никто не должен прийти. Тем не менее я схватил стул и вставил его ножкой в ручку двери. Я обнял Наташу, и мы подошли к окну. Я прижал ее к подоконнику, и мы стали целоваться, как сумасшедшие. Мне казалось, что я не видел ее целую вечность. Я стал на одно колено и запустил ладони под ее толстое шерстяное платье и стал гладить ее ноги.

- Я не сумею все это снять с тебя, - прошептал я.

- Пусти, я сама, - рассмеялась она.

И действительно, она сняла с себя все так быстро, что я поразился, хотя она просто сдвинула одежду вниз, к коленям. И я припал к ней, лихорадочно дергая молнию своих брюк, она чуть не заела в самый ответственный момент, но вот все, орудие к бою готово, и я опять прильнул к Наташе. Я взял ее за попку и посадил на широкий подоконник, сдвинул к щиколоткам всю ее галантерею, раздвинул ее колени и вдруг услышал:

- Игорь, а это самое?

- О, черт, конечно, конечно.

Я завозился в кармане, нашел этот злосчастный пакетик, спасибо Мишке, рванул зубами его бумажную обертку, достал заветное изделие и стал одевать, делать этого я не умел, козел, что стоило потренироваться дома, но, наконец, вроде напялил, она все это время терпеливо ждала меня - не самая лучшая сцена в любви.

- Ты хорошо надел? - спросила она озабоченно.

- Да, вроде, - прошептал я и прижался к ней.

- Сегодня такой день, без этого никак нельзя, - тихо сказала Наташа.

- Да, да, - выдыхал я, ища заветную щелку.

Меня явно ждали, моя торпеда сразу попала в цель и достигла заветной глубины.

- Тебе хорошо? - шепнул я ей.

- Да, да, милый, - она дышала в такт моим толчкам, шумно и страстно.

- Наташа, я уже близко, - простонал я, ощутив приближение взрыва.

- А я... А я, я уже, - охнув, она упала головой на мое плечо и задрожала.

Через секунду я взлетел, взорвался и не смог сдержать стона, больше похожего на рычание. Мы падали на землю вместе, тесно прижавшись друг к дружке. Мы учились дышать, и дыхание к нам вернулось, мы учились говорить, и речь к нам вернулась.

Дольше всего мы не могли сообразить, где мы находимся.

А когда поняли, то стали приводить в порядок одежду со скоростью застигнутых любовников. Но все обошлось. Вот только я не мог придумать, куда девать отработавший элемент. Не бросать же в классе. Поднимут на дыбы всю школу. И я завернул его в бумажку и сунул в карман, чувствуя, насколько это ужасно. Где-то там же, в кармане, лежал разорванный пакетик. В нем был еще один шанс нашей рискованной близости. Но нет, не сегодня. Интересно, почему их кладут по два? Надо спросить Мишку. Как хорошо, что он меня выручил.

Мы торопливо вернулись в класс. Свет включили именно тогда, когда мы

подошли к двери. Господи, как нам везет! Репетиция продолжилась.

Я дописываю эту тетрадь ночью, после этой репетиции, после наших объятий в ночном классе. Я перелистал все от начала до конца. Конечно, кое-что вышло коряво. Но я ничего не буду переделывать. Это все равно, что пытаться править прошлое. Что было, то было. Я знаю одно. Я был искренен в своих записях. Я ничего не соврал, не приукрасил. Я был плохим, я был хорошим. Вот так.

Принимайте меня таким, какой я есть.

Тетрадь Наташи

Говорят, весна пора любви. А что делать, если она приходит зимой? Как ко мне. Я влюбилась. Влюбилась по-настоящему. Даже не ожидала от себя такого. Мишка, и все что с ним было, теперь где-то далеко-далеко, словно и не со мной все это произошло. Я люблю Игоря. Он, оказывается, такой славный. Как я раньше не замечала? Мы встречаемся каждый день. И если с Мишкой мы и на люди-то не показывались, все только жались по углам, то с Игорем мы ходим везде и всюду. Культурная программа у нас в городке невелика, особенно зимой, но тем не менее мы посетили и наш музей с историческими черепками греческих амфор, и концерт симфонической музыки, который попал в наш городок скорее по какому-то недоразумению, и выставку советской графики, которую привез с собой некий художник, решивший провести зиму у моря.

Везде мы вели себя плохо. Мы целовались, спрятавшись за скульптуру древнего грека, который, правда, тоже не отличался скромностью, так как был голый. Я, смеясь, увернулась от губ Игоря и едва не уткнулась носом в мужское начало грека, которое печальной сосиской свисало вниз, к полу. На концерте Игорь взял мою руку в свою, и так мы сидели все время, это очень не понравилось какой-то бабуле, а когда он положил руку мне на колено, эта мымра не смогла удержаться и прошипела что-то насчет Рахманинова и прямо связанной с этим скромностью. Игорь руку убрал. Но мы рассмеялись. На выставке графики мы вообще обнаглели, мы ушли в дальний зал, где абсолютно никого не было, только мы и передовики труда, строго взиравшие на нас со своими молотками, граблями и тяпками. И там, под пристальными взглядами стахановцев и челюскинцев мы сначала тихонько целовались, а затем Игорь стал гладить мою грудь сквозь свитер, я совсем не противилась, почувствовала его ладони на бедрах под юбкой, он гладил мои ноги снизу вверх, но при этом мои бедра обнажились до самых трусиков. И не было сил противиться, и хотелось, чтоб он так ласкал меня, хотелось поцелуев, мне хотелось любви. Мы встречались вечерами, я трепетала от его рук, от его пальцев и прежняя тревога закралась в мою душу. Сомнения мои были такими сильными, что я, страшно сказать, решила отдаться Игорю. Мне хотелось, чтоб все произошло по-настоящему. По-взрослому. Мы любим друг друга. Мы изводим друг друга ласками. Но может это нехорошо, что мы все время вот так, руками, да пальцами. Хочу по-настоящему, шептала я себе, хочу, чтоб было все. И я стала строить планы. Так, мы оба неопытны, думала я, значит, нужно рассчитывать только на защиту по моему календарю. Получалось, что с третьего по десятое декабря. Гарантировано. Теперь, где? По-настоящему, значит, в постели, значит, дома. У него? Но как сказать, давай, я к тебе приду? Отнюдь! У кого-то из подружек? Нет у меня таких подружек. И потом, это сразу станет всем известно. Значит, только у меня дома. Я смотрела на красную пятерку в календаре и ничего не могла придумать. Ведь матушка почти все время дома. Пятое число снова попалось на глаза. Бог ты мой, да вот же оно! Пятое! День славной сталинской Конституции. Вечером мои пойдут на торжественное собрание, потом будет концерт. Обычно они меня берут с собой, но в этот раз я скажусь больной, я это умею. Ля-ля-ля! Все! Так и сделаем.

Вот так, холодно и расчетливо, я подошла к этому вопросу.

И все получилось просто чудесно. Никакого сравнения с тем ужасом, который я пережила с Мишкой. И пальчикам, извините за откровенность, не чета. Он сделал мне дважды, и оба раза было такое неописуемое состояние, что словами выразить просто невозможно.

Я бесстыдница, да?

Вы ханжи, те, кто так говорит.

Что естественно, то не безобразно, долдонила нам историчка, когда мы в шестом хихикали над Давидом Микеланджело. А если так, то то, что сделали мы с Игорем, это тоже естественно и не безобразно. Почему же я все это описываю? Мы все так условились. Потом, я не описываю все подряд. Но от кое-чего я удержаться не могу. Я не могу не рассказать, как мне было приятно. Да, мне было приятно.

Все, что он делал.

И высшая минута... Как это сказать? Чтоб не подорвать устои? Я начиталась журналов и знаю, как называется то, что я испытала. Первый настоящий оргазм. Именно так. Причем это было у нас одновременно. Говорят, это бывает крайне редко. Но мои чувства слились с его. Я не вру, я почувствовала, да и он мне шепнул, что с ним происходит. И я ощутила.

Я ощутила... Я ощутила... Я ощутила...

Нежный толчок его семени. Один, второй, третий.

Вот, что я ощутила.

И моя невыносимо сладкая любовная судорога.

Кажется, я потеряла сознание.

А теперь четвертуйте меня. Но я ни от чего не откажусь. Ни от одного слова.

Я люблю его.

Так и запишите в приговоре.

Утром следующего дня я смотрела на него со странным чувством собственницы.

Мой, мой, стучало в висках, и мне было жарко от этой простой мысли.

Что будет дальше? Обычная жизнь, предугадать которую почти невозможно. Все ближе новогодние праздники и все ближе время, когда, согласно нашему договору, мы должны собрать наши записи, наши тетради и начать читать их коллективно.

Ха-ха-ха! Уж чего не будет, так это коллективных чтений. В этом я уверена. А вообще надо посоветоваться с Игорем. Мне так нравится с ним разговаривать. Я не говорю про остальное. А просто - поговорить. Так классно, что он у меня есть. Мой мальчик. Никому не отдам. Никому, никому.

Мы долго гуляли по морозу, я простыла и я заболела. Игорь пришел ко мне, принес то, что наши сейчас проходят в классе. Я кашляю, а он отморозил уши. Они у него стали такими смешными, как лопушки. Нет, сказал он по какому-то поводу и покачал головой, а я стала смеяться, потому что его уши качались, словно у слона.

- Ну как, серебряная точность определила, какой тебе оказывать почет?

- Определила. Почет ниже тридцати семи с половиной не падает.

- А я без температуры, но с ушами.

- Вижу.

- Про "вижу" анекдот есть классный, рассказать?

- Расскажи.

- На нудистком пляже. Хриплый от страсти мужской голос:

"Девушка Вы мне нравитесь".

"Я уже вижу".

- Ты бессовестный, - я рассмеялась.

- А что я такого рассказал? Анекдот, как анекдот.

- Лучше расскажи, как там без меня?

- Готовим пьесу на Новый год. "Майская ночь или утопленница".

- Да, ну? Это столько работы.

- Вот все и пашем день и ночь. И тебе роль есть. Я вытребовал.

- Какая? Я же ничего не успею выучить.

- Маленькая. Ничего учить не надо. Ты будешь императрица. Всего три слова.

- Что - "господа, кушать подано"?

- Ну, ты даешь. Ты императрица, причем тут "кушать"? Ты повелеваешь.

- Повелеваю? Ну, тогда ладно.

- Платье готовь.

- Ничего себе, где же я возьму?

- Найдешь, найдешь, гардероб, вон какой большой.

- Ладно, что-нибудь скумекаем. Слушай, а как там Светка?

- Не знаю. Все покрыто тайной. Я думаю, что на каникулах будет делать аборт.

- Ты, надеюсь, никому не сказал?

- Нет, никому. Только Коляну, Толяну и Ваське.

- Боже! Как ты мог? Какому еще Ваське?

- Ну, трактористу из совхоза, - он хихикнул.

- Какому еще трактористу? Да ты надо мной издеваешься! - наконец, поняла я.

- А что, и пошутить нельзя?

- Хороши шутки. Это ужасно. Бедная девочка. Игорь...

- Что?

- Мы должны предохраняться, чтоб у нас такого не случилось. Купи себе.

- Не себе, а нам.

- Хорошо, нам. Купи.

- Не бойся. Я уже купил. Они в кармашке. А мама нас не услышит?

- Ну не сейчас же, ты что c ума сошел? И потом, я больная.

- А я подумал, что ты хочешь сейчас. От всех болезней хорошо. Грелка во весь

рост называется.

- Игорь, ты порося. Как ты можешь мне такое говорить?

- А что?

- Ничто. Порося.

- Не сердись. Люблю тебя.

Мы немного помолчали.

- Слушай, а так быть с нашими тетрадями? - спросила я и увидела, что он

сразу понял, о чем идет речь.

Он покраснел.

- Ты думаешь, все так и писали? - он криво улыбнулся.

- Даже, если не все, все равно, что делать? Ни о какой коллективной читке не

не может быть и речи.

- Ты права. Давай поступим проще. Тетради пускай все сдадут, ты их перевяжи веревочкой, и когда мы пойдем по чердаку, то ты, словно нечаянно, урони их в проем между корпусами. Там ширина сантиметров двадцать, глубина метров шесть, достать нельзя никакими способами. Я слышал, такие дырки вычищаются раз в двадцать лет специальными бригадами мусорщиков. А если потомки найдут и прочитают, то нам это уже ничем не грозит.

- Хорошая идея. Давай так и сделаем. Только я не знаю, где эта дырка, могу в полумраке потерять не там, где нужно.

- Дашь их мне, чтоб я нес, я и уроню.

Мы еще пошептались, и он ушел. Теперь мне было спокойно, вопрос, мучивший меня две последних недели отпал так легко и просто. Игорь - умница. Вот, чем отличается мужской ум от женского - умением мгновенно найти верное решение. Где-то я читала "ум - это скорость". Сегодняшний случай - хорошая иллюстрация.

Я чувствую, что засыпаю.

Еще пара фраз.

А если через много лет наши тетради кто-то найдет? Скажем, лет так эдак через двадцать, как говорит Игорь. Мне тогда будет... Сколько мне будет? Ого, тридцать шесть. У меня, видимо, будет муж, семья, дети. Как я отреагирую на свои девичьи записи? Если мне их кто-то прочитает или я услышу их, например, упаси боже, по радио?

Что я тогда сделаю?

Я улыбнусь своему прошлому.

К о н е ц


Послесловие издателя

Вот и все. Признаюсь, я полюбил моих подростков. Мне не хотелось с ними расставаться, и я, набравшись смелости, пошел в школу, зашел к директрисе и долго пытался объяснить ей, кто я такой и что мне нужно.

- Зачем вам классные журналы такой давности?

- В то время здесь учились дети моих знакомых.

- Нет, я не могу, я не имею права. Какие фамилии Вас интересуют?

Я назвал.

- Нет, я таких не помню. Значит, это было еще до меня. До того, как я стала

директором.

Я пошел в адресный стол и там меня ждало разочарование. Все мои подростки уехали, кто учиться, кто в армию. Но никто из них не вернулся назад. Получалось, что шесть тетрадей - это единственная память, оставшаяся от моих героев. Стало как-то жутковато. Вспомнился Игорь и его рассуждения о том, что нам грозит вымирание. Это утвердило меня в мысли предать записи гласности.

И все-таки я нашел человека, который знал авторов моей повести. Это была их учительница русского языка. Она утверждала, что помнит всех своих учеников.

- Ольга Васильевна, так Вы их всех помните?

- Всех поименно.

- Вот повесть, написанная по их дневникам, не поможете ли отредактировать?

- Конечно, помогу. Как не помочь?

Она читала повесть три дня. Когда я пришел к ней, она стала сокрушаться.

- Ужас. Ужас.

- Что, так плохо?

- Мне так и не удалось научить их правильно выделять при письме прямую речь.

Тут я понял, что она, видимо, слегка тронулась рассудком. Она совершенно не восприняла смысл написанного, зато тщательно выверила грамматику и синтаксис.

Потом я дал рукопись моему другу, работнику прокуратуры.

- Посмотри, можно ли это печатать? - спросил я его.

Он тоже читал повесть три дня. Вердикт он выносил, вальяжно развалившись в кресле. Тыча пальцем в наиболее откровенные места в тексте, говорил о строгой ответственности, к которой следует привлечь автора за вот эту фразу и за эту.

- Смотри, вот паренек раздевает девушку. В девятом классе! Это невозможно!

- А ты считаешь, в каком классе это возможно?

- В каком? - на его лице блуждала улыбка. Он что-то натужно вспоминал.

- В десятом! На двадцать третье февраля, - радостно заявил он.

- А я тоже на двадцать третье, - чуть не воскликнул я, - только в восьмом.

Но тут я осознал, что мой знакомый зациклился, так же как учительница, только на своем. Разговора, увы, не получилось.

Тогда я вспомнил, что есть человек с совершенно свежим восприятием жизни.

Только маленький.

Недавно мою трехлетнюю племянницу спросили: "Ксюша, какой фильм тебе больше всего понравился? Из тех, что ты смотрела по видику?" "Про то, как дяденька с тетенькой лежали голенькие на диване, и он ее целовал и гладил" - ответила девчушка.

Вот оно.

Ребенок не знает, что он уже умеет бить ниже пояса.

По догмам.

Не мордобой разнузданных боевиков, не пальба в бесконечных детективах. И даже не мультяшки. И если потребуется, то пусть маленькая Ксюша будем защитником моих подростков.

А еще лучше - судьей.


Остальные рассказы Олега Болтогаева Вы можете найти здесь.
   

   
   

   

   

   
© Lovecherry.ru. Все права защищены!